Антиимпериалистическая риторика сама по себе ещё не делает власть антиимпериалистической. Национальный флаг не отменяет эксплуатации наёмного труда, а геополитическое противостояние Западу не превращает российскую буржуазию в исторического союзника рабочего класса.
11 сентября 1973 года чилийские военные во главе с Аугусто Пиночетом бомбили президентский дворец Ла-Монеда, свергли законное правительство Сальвадора Альенде и открыли эпоху диктатуры, репрессий и насильственной перекройки чилийского общества в интересах нового капиталистического порядка. Порядок этот устанавливался в интересах США, при поддержке ЦРУ.
Двадцать лет спустя, 4 октября 1993 года танки расстреливали российский парламент по приказу Бориса Ельцина. Конституционный конфликт разрешили не правом и не голосованием, а артиллерией. Исполнительная власть, сама грубо нарушившая конституционные ограничения, уничтожила силой оружия своих политических противников, а затем закрепила победу новой буржуазии новой Конституцией (в которой решался осовной тогда вопрос процедуры приватизации, по поводу которого и бился Ельцин с ВС РСФСР — причём нельзя сказать что последний был строго против приватизации, он предлагал свои варианты «народной» приватизации и пр, но этим затягивал исторический переход к первоначальному накоплению, — прим. ред.).
Между этими событиями — не просто внешнее сходство. В обоих случаях вопрос о политической власти решался за пределами конституционной законности, а насилие становилось инструментом утверждения нового общественного порядка. И вот здесь возникает эпизод, о котором стоило бы вспоминать почаще.
Осенью 1993 года, после расстрела парламента, молодой Владимир Путин, тогда работавший в администрации мэра Петербурга Анатолия Собчака, в разговоре с немецкой делегацией, как сообщается в свидетельствах об этой встрече, обосновывал необходимость жёсткой власти и ссылался на чилийский опыт Пиночета.
Важно понимать политический смысл этого сюжета: речь шла не о случайном комплименте далёкому латиноамериканскому диктатору, а о поиске модели, при которой авторитарная власть могла бы обеспечить проведение капиталистических преобразований вопреки сопротивлению общества. Потому что капитализм не всегда приходит к власти под знамёнами парламентаризма, гражданских свобод и политического плюрализма. Иногда он приходит под грохот танковых орудий, а затем уже объясняет, что другого пути не было. Чилийский опыт это показал задолго до российского октября 1993-го.
Сегодня российская пропаганда предлагает нам очередную идеологическую декорацию: борьбу с западным империализмом, защиту национального суверенитета, противостояние глобальному капиталу. Но за этими лозунгами не исчезает вопрос о классовом содержании государства.
Кто владеет средствами производства? В чьих интересах распределяются общественные ресурсы? Кто несёт издержки войны и кризиса? Кто получает прибыль? И какие политические свободы остаются у трудящихся, когда они пытаются оспорить существующий порядок?
Можно сколько угодно рассказывать о противостоянии Москве или Вашингтону, но от этого расстрел парламента в 1993 году не перестаёт быть расстрелом парламента, а утверждение капиталистического порядка — утверждением капиталистического порядка. Пиночет и Ельцин действовали в разных исторических обстоятельствах, при разных международных раскладах и с разными политическими обоснованиями.
Механически отождествлять их режимы было бы ошибкой. Но сравнение позволяет увидеть нечто, национальными мифологиями старательно заслоняемое: буржуазная законность не возникает автоматически вместе с рынком, частной собственностью и многопартийными выборами.
Когда интересы нового класса вступают в конфликт с политическими ограничениями, государственное насилие может стать способом эти ограничения устранить. И если в начале российского капиталистического эксперимента кто-то действительно видел в Пиночете образец необходимой жёсткости, то нынешние разговоры о борьбе с западным империализмом не должны заставлять нас забывать, с какого политического опыта начиналась эта история.
Алёна Агеева
От редакции: Тут стотит ещё заметить не сам по себе «огнестрельный» переход к процессу приватизации, но его этапность и направленность. Не будем забывать, что ваучерная, поверхностная приватизация была начата за год до этого, осенью 1992-го — как вспоминал Чубайс, в противостоянии всё с теми же депутатами ВС РСФСР, который не одобрил его метод, важно было первыми ударить, сделать первый шаг, пока не подставили подножку. И раздача «ваучеров» накануне очередной парламентской сессии — была таким шагом вовлечения всего населения РФ в игру, где 90% уготован проигрыш. Как выразился тогда довольно откровенно Чубайс, «когда тебе что-то дают — отказаться сложно».
Вручение «приватизационных чеков» под роспись по месту жительства (у нас это происходило в Сберкассе на Каретном ряду — «Сбербанке» уже) как бы разжигало низовые ожидания в этом тотализаторе: население сделав свой ход в игре, вложив ваучер куда-либо, уже не могло роптать на свою отчуждённость от вчерашней социалистической, всенародной собственности. Ему же объяснили, что «общее — ничьё». Значит, надо поверх существующей собственности нарисовать некие линии — кому что достанется. Кому — вершки, кому — корешки. А там далее уже и не воспротивишься — нас «честно» обманули, «законно» обокрали.
Ваучер получал, подпись ставил? Ну, не повезло лично тебе, зато вон те, кто вложился в Газпром — получают дивиденды солидные! Класс частных собственников (новый правящий) из чего-то же материального надо формировать?
Схема получалась идеально объясняющей капитализм, рождающийся из социализма. Являясь просто гражданами СССР, мы как бы рождались с правом на социалистическую (по конституции той самой, брежневской — неприкосновенную!) собственность. А тут, её не оспаривая, но просто предлагая выделить это право в виде бумажки и «перевложить» уже на условиях игры частных собственников — нас как бы делали потенциальными капиталистами.
Однако сами же авторы этого шоу, этого тренинга — просчитались, поскольку вкладываемые в банки и уже существующие околонефтяные и прочие трастовые фонды (мы вложились в «Гермес-финанс» и «Тори-банк», оба лопнули в 1998-м — единственные дивиденды, полученные лично мной были эквивалентны арбузу, а получал как раз осенью в том «Тори-банке») ваучеры не охватывали ВСЕЙ соцсобственности, не были эквивалентны ей даже количеством. Данная «устаноука», как у Кашпировского — действовала недолго.
Построенно-то неделимой социалистической собственности за пресловутые 70 лет было куда больше! И тогда потребовались сперва танки, добивающие Советы и советскую конституцию, а потом залоговые аукционы (выдумка уже не Чубайса, а Коха). Делить «пирог» второй экономики мира нужно было резкими и крупными ударами, а не мелкими дольками «на всех» — вот в чём было отличие 1995-го от 1992-го. И вот здесь уже откровенно неэквивалентные, «золотые» шматы индустрии — уходили за условную плату, якобы как залог государства, даваемый частным лицам (узкому кругу «Семьи» и семибанкирщины — Абрамовичу, Дерипаске, Березовскому, Гусинскому, Потанину, Смоленскому), а потом стабильно ему, государству, не возвращаемый.
Тоже шоу, но куда менее гипнотизирующее население. Кстати, неплохо в этом вопросе разнесла Коха девушка Певчих (смотрим). То есть население, вроде бы уже ставшее мини-капиталистами через ваучеры, всё же видело, что государственная собственность (она же — социалистическая) распределяется между избранными приближёными к трону Ельцина лицами, и уже не могло противиться как охваченное, «овАучеренное». Да, делят, да, исторически наше — но оно уже не наше даже если государственное, первичное отчуждение от соцсобственности мы прошли, подписи за плучение ваучеров поставили.
Что же касается именно танковой пальбы — это не коренной, не формационный признак. Обратный процесс национализации тоже, как мы помним, сопровождался Гражданской войной стрельбой. Но из тех выстрелов и потерь как раз и родилась неделимая социалистическая страна и всенародная (подконтрольная через Советы трудящимся) собственность, которая гарантировала и дружбу народов, и отсутствие межнациональных конфликтов — тут диалектика пролетарской диктатуры широчайшим образом увязывала всё, прежде казавшееся разноплановым.
И чтобы это разрушить, разрубить, отчуждить — тоже понадобилась вялотекущая Гражданская, открытая фаза которой длилась три октябрьских дня 1993-го. Но итоги того дележа трудовой народ не признаёт по сей день — те ваучеры не дали подавляющему большинству ничего.
Поэтому пересмотр, мягко выражаясь, итогов приватизации, в перспективе неизбежен — другой вопрос, что явочным порядком, как перераспределение лакомых кусков по линии силовигархии, этот процесс уже давно идёт, то под маской «третьей волны приватизации», то под видом «военной экономики», надобностей «гособоронзаказа»…
Но мы-то понимаем разницу — тут частный собственник вроде Чемезова даже с госдолжностью остаётся частником. Способ присвоения прибавочной стоимости тут частный, а производства её — общественный.
Д.Ч.