После смены политического режима в России неизбежно встанет вопрос о создании новой коммунистической партии. Речь идёт не о реанимации привычных, давно встроенных в систему форм и не о косметическом обновлении существующих левых брендов, а о формировании принципиально нового политического субъекта. Партии, не связанной ни с ностальгией по прошлому, ни с логикой лоялизма, ни со страхом перед современной политической реальностью.
Ориентир здесь уже существует — «Непокорённая Франция» Жан-Люка Меланшона. Не как модель для механического копирования, а как доказательство принципиальной возможности: радикально левая партия XXI века может быть массовой, политически наступательной и при этом не скатываться в сектантство. Она способна говорить языком классовой позиции, а не языком ритуалов и архивных споров, и становиться точкой сборки для разрозненных левых сил, а не очередным клубом идеологической самодостаточности.
Новая коммунистическая партия в России должна возникнуть как партия политического разрыва.
Разрыва с авторитарной моделью власти, с олигархическим капитализмом, с имперской логикой и национализмом — и одновременно разрыва с выхолощенными, декоративными формами «официальной левой политики», десятилетиями утратившими способность к реальному конфликту. Это должна быть партия, которая прямо и без оговорок заявляет: наш проект — социализм XXI века, а не реставрация прошлого и не адаптация к существующему порядку.
Такая партия неизбежно будет складываться из разных фрагментов нынешнего левого поля — тех, кто продолжает работать внутри страны, и тех, кто оказался за её пределами.
Политическая эмиграция не является пороком; пороком является отказ от позиции и подмена политики осторожным молчанием. Новая партия должна осознанно преодолеть этот разрыв, рассматривая изгнание и внутреннее сопротивление как части общего опыта, а не как повод для взаимных подозрений.
Если говорить о возможных фигурах притяжения, то речь идёт не о «вождях», а о публичных голосах, способных выражать разные измерения левого проекта. В таком политическом пространстве могли бы быть востребованы, например, Алексей Сахнин — как последовательный левый публицист и политический активист; Илья Будрайтскис — как теоретик и интеллектуальный представитель современного марксизма; Кирилл Медведев* — как фигура, соединяющая культурную и классовую критику.
Наряду с ними важнейшую роль могли бы играть и те, кто продолжает действовать внутри России: независимые профсоюзные активисты, социальные юристы, муниципальные политики, левые общественные деятели, для которых антивоенная, антиавторитарная и антикапиталистическая позиция остаётся принципиальной, несмотря на давление и риски. Ключевым условием здесь является отказ от разделения на «оставшихся» и «уехавших» — партия должна собирать, а не отсекать.
Главный вопрос, однако, не в фамилиях. Главный вопрос — в политическом жесте.
Новая коммунистическая партия должна стать пространством, где левые перестают оправдываться и начинают говорить от имени большинства: наёмных работников, прекарных слоёв, обнищавших регионов, репрессированных и лишённых политического представительства.
Окно возможностей после смены режима будет коротким. И либо в него войдёт организованная, современная левая сила, либо его снова займут либеральные технократы, националисты и «новые» версии капитализма. В этом смысле вопрос о новой коммунистической партии — это не вопрос стиля или идеологических предпочтений.
Это вопрос политического выживания левой идеи в России.
Григорий Оганезов
От редакции: Вообще, идея о преобразовании разрозненных компартий в одну новую — постоянно посещает левую оппозицию, какой бы ослабленной или, наоборот, окрепшей она ни была. И это нормально, если вспомнить самую первую, Марксом наделённую исторической субъектностью и тем самым Манифестом партию — Союз коммунистов. В каком-то смысле это врождённая идея научного социализма, поскольку коммунистам очень сложно призывать пролетариат к объединению, не объединяясь самим.
Однако вряд ли подлинная цель этого объединения лишь в том, чтобы стать новой легальной партией — подлинная цель это пролетарская революция, конечно. Причём, как показывает история ХХ века, партия к моменту революции должна быть высокоорганизованной новейшей клеточкой того общественного организма, чья жизнь с революции начинается.
Партия — не просто как очередная «коалиция желающих», а именно как сплочённая оргструктура, состоящая из идейных бойцов, должна превосходить даже системно, чисто формально, те силы, которым она противостоит. Иначе её членов либо истребят на пике их активности, чтоб другим неповадно было, либо низведут до обывательщины (что гораздо хуже). Причём методов отправки в обывательское болото может быть множество, даже не самые брутальные часто наиболее действенны — смотрим на Левый Фронт, сравниваем, каким боевым он был к 2012-му и какой он поросячий хвостик КПРФ сейчас (причём собственными молитвами, а не злой волей буржуазной власти, без целенаправленной борьбы её с ним как организацией)…
Не секта, конечно, но всё же — тот самый вариант, на котором настаивал Ленин — партия революционного типа. После смены режима её поздно будет создавать, она нужна ДО. Таково мнение интернационалиста, члена РКП(и).
Раз упомянут Кирилл Медведев*, однако, хочется сразу ему же и дать слово, поскольку он недавно в связи с событиями в Венесуэле и Иране высказался по этому же поводу. О том, какие примерные «скрижали» должны быть у подлинной, а не придворной оппозиции, но не после смены режима (принципиально не идёт речи о том, будет это транзит или смена насильственная), а именно до этой смены, поскольку «политическая турбулентность» того переходного периода не будет располагать к канцелярской работе, считает Кирилл, и наверное он прав.
Иранский левый диссидент Сияваш Шахаби пишет:
«Поскольку в стране подавляются три основных опоры низовой политики: свобода ассоциаций, свобода формирования партий и свобода выражения мнений, то единственным, кто претендует на роль выразителя общественного мнения, становится государство и его аппарат безопасности.»
— Общество вынуждено хранить свою историю в фрагментах, устных версиях, в изгнании или внутри хрупких сетей, в которые легко проникнуть, — пишет Шахаби.
Общественная память постоянно под угрозой стирания, манипулирования, запугивания или фабрикации. В итоге только государство смогло построить себе коллективную память: от школ и учебников до государственного ТВ, проповедей, официальных ритуалов, календарей «одобренных» событий и разрешённых повествований.
«Это не значит, что люди не думают. Это означает, что цепочка превращения идей в организацию, организации в требования, а требований в устойчивую политическую силу всё больше прерывается».
События в Иране — лишнее напоминание о том, что в любой непонятной ситуации нам будет нужен базовый республиканский набор объединяющих программных пунктов, ценностей и символов, например:
- очевидные демократические права и свободы, в том числе всё то, что касается политзаключенных, тюрем, репрессий;
- меры против неравенства; самоуправление на всех уровнях — как гарантии от тирании, от того, чтобы большие деньги и большие ресурсы снова скапливались в одних руках и влияли на политику;
- признание самых разных групп, сообществ, регионов — на основе того, что помимо многочисленных особых интересов, у нас есть общие интересы и нам нужно общее пространство для жизни;
- миролюбивая внешняя политика с отказом от любых экспансий, нейтралитет и нормальные отношения с США, Китаем, Европой и другими;
- право граждан ценить достижения любых периодов в истории страны; более или менее консенсусный отказ оправдывать государственный произвол и полицейское насилие также в любой период истории;
- условный Бессмертный полк как низовая память о войне 1941-45 со всеми её скорбями и победами.
Здесь, как видим, не перечислены многие важные и волнующие пункты. А то, что перечислено, разумеется, не спасает на 100% от скатывания в новые войны и диктатуры, но предлагает лишь первичные, минимальные, в том числе символические гарантии от них.
Эту повестку можно двигать и влево, и вправо, и в сторону буржуазной демократии и в сторону демократического социализма, и в сторону реформ, и в сторону революций — чем и будут, по идее, заниматься разные силы на последующем этапе — в парламентах, на улицах и в прочих местах.
Но чтобы этот этап наступил, в ситуации когда все будут растеряны и раздроблены, когда в инфополе появится еще больше бешеных начетчиков, скептических умников, праздных циников, сознательных и несознательных раскольников и провокаторов, когда все фракции будут панически бояться кидалова со стороны союзников, когда нужен будет сигнал всем колеблющимся о том, что речь здесь идет об общем благе, а не о разнообразных личных и фракционных реваншах — тогда подобная база будет нужна и либо сама собой возникнет, либо снова, как в наших страшных снах, ничего не получится.
Причём потребуется она даже не обязательно в случае прямо массовых волнений, как в Иране, а, например, если внутри режима случатся пресловутые структурные разногласия и/или начнётся некое давление Запада (или Востока), основанное, естественно, на сугубо специфических внешних представлениях и интересах. И тогда будет очень уместно высказывание активной части общества о том, чего мы, собственно, сами хотим во всем своем разнообразии.
Если для части недовольных иранцев из-за разгромленных структур и выломанной общей повестки именем перемен странным, анахронистическим образом становится слово «шах», то у нас такого шаха, к счастью, нет и гораздо полезнее минимальная объединяющая программа.
*НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН КИРИЛЛОМ ФЕЛИКСОВИЧЕМ МЕДВЕДЕВЫМ, ЯВЛЯЮЩИМСЯ УЧАСТНИКОМ «РОССИЙСКОГО СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ДВИЖЕНИЯ», ВКЛЮЧЕННОГО В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ 18+